Одоевский – из искры возгорится пламя. Как князь-декабрист спорил с судьбой

Им восхищались Грибоедов и Лермонтов. Его боялся Николай I. Ему предрекали: «Все труды ваши будут во славу России». Но Александр Одоевский уничтожал свои рукописи и не желал ни славы, ни богатства, ни почестей.

Александр Одоевский.
Александр Одоевский. © / Commons.wikimedia.org

В литературе есть понятие «писатель одной книги». Скажем, Пётр Ершов и его «Конёк-Горбунок». Или Алан Александр Милн с «Винни Пухом». В шоу-бизнесе, соответственно, говорят об «артисте одного хита» примеров можно привести если не миллион, то всё равно очень много. Наш герой, родившийся 215 лет назад, 8 декабря 1802 года, претендует на первое место в этом оригинальном ряду. Потому что он – поэт даже не одного произведения, а одной строки. Имя его – Александр Одоевский. А строка известна каждому, в том числе и тем, кто в своей жизни не прочитал ничего, кроме «мама мыла раму». Вот эта строка: «Из искры возгорится пламя».

«Мой милый Саша»

Впрочем, и она слабо ассоциируется с именем. Как правило, автора упоминают редко, или не упоминают вовсе. Дескать, вот Пушкин написал своё знаменитое послание декабристам: «Во глубине сибирских руд». А вот спустя несколько лет эти самые декабристы ему ответили. Как бы скопом. Стихотворение, конечно, слабее пушкинского, но тоже годное, особенно про искру и пламя.

Самое интересное, что это мнение о «коллективном авторстве» в общем-то справедливо. Александр Одоевский в этом плане автор парадоксальный. Его стихи записывали, как правило, другие люди. Если бы не они, такого явления, как «поэт Одоевский» не было бы вообще. Вот что он как-то раз ответил своему двоюродному брату Владимиру Одоевскому, автору сказки «Городок в табакерке»: «Люблю писать стихи, но не отдавать их в печать… По дружбе к тебе, мог бы прислать для журнала с десяток од, столько же посланий, пять или шесть элегий и начала двух поэм, которые лежат под столом, полуразодранные и полусоженные».

Они пересеклись на Кавказе. Сосланный туда офицер Лермонтов и семь декабристов, которым заменили сибирскую ссылку службой на Кавказе в качестве рядовых. Один из них, Михаил Назимов, впоследствии вспоминал: «Наши восторги не возбуждали в нём удивления. Он глумился, отделывался шуткой или сарказмом… Многих из нас приходилось успокаивать, в то время как Лермонтов с громким хохотом выбегал прочь». Исключение было сделано только для одного. Памяти Александра Одоевского Лермонтов посвятит стихотворение. И опубликует его в «Отечественных Записках». Кстати, сильно рискуя. За пару месяцев до этого со своего поста слетел управляющий III отделением Мордвинов. И только за то, что проглядел появление в печати портрета одного декабриста – Бестужева-Марлинского. А тут – длинное сочувственное послание, где ещё один декабрист называется не иначе, как «Мой милый Саша».

Суеверный трепет 

Впрочем, Лермонтов в том же стихотворении добавит: «Дела твои, и мненья, и думы, всё исчезло без следов». И будет, как всегда, прав и точен. Как относился к своему литературному наследию сам Одоевский, уже понятно – что-то изодрал и выбросил, что-то сжёг, а всё остальное попросту не удосужился записать. 

Это вызывало в современниках почти суеверный трепет. Известен один эпизод. В той самой «глубине сибирских руд» декабристы «для развлечения и поучения своих товарищей в долгие зимние вечера согласились читать лекции». Одоевский выбрал себе историю русской словесности. И вот что рассказал впоследствии декабрист Андрей Розен: «Он сел в углу с тетрадью в руках, начал разбор с песни о походе князя Игоря, продолжал несколько вечеров и довёл лекции до состояния русской словесности в 1825 году. Окончив последнюю лекцию, он бросил тетрадь на кровать, и мы увидели, что она была белая – без заметок, без чисел хронологических, и что он всё читал на память… Упоминаю об этом как о доказательстве, до какой степени Одоевский избегал всяких писаний». Мало того. Там же, в ссылке, Одоевский разработал подробную грамматику русского языка. И преподавал русский язык своим товарищам, которые по-прежнему изъяснялись между собой в основном по-французски. Розену стоило великих трудов уговорить Одоевского записать своей рукой хотя бы основные правила этой грамматики. 

Словом, явление уникальное. Могучий интеллект, невероятная память, впечатляющий талант. И - уникальное в своём роде легкомыслие, иногда переходящее в опасное озорство. Собственно, таким примерно образом Одоевский и загремел сначала на Сенатскую площадь, а потом и на каторгу. 

«Да, смерть!»

Его называли «случайным декабристом». И были правы. Соратники по тайному обществу не раз упрекали его в том, что никакой «полезной работы» он не ведёт. Зато сохранилось воспоминание о том, как Одоевский, узнав о готовящемся выступлении на Сенатской площади, восторженно воскликнул: «Мы умрём! Ах, как славно мы умрём!»

Это – почти то же самое, что знаменитый лозунг лимоновцев: «Да, смерть!» И он кажется ещё более опасным, чем какая-то «полезная работа» заговорщиков, поскольку способен увлечь за собой многих и многих. Недаром Николай I назвал Одоевского «бешеным заговорщиком». Такая вот «победа павших и радость обречённых», похоже, увлекала его и потом. Скажем, уже в Сибири, по воспоминаниям декабриста Дмитрия Завалишина, шествуя к месту работ, каторжники с подачи Одоевского во весь голос распевали не что-нибудь, а одну из самых опасных революционных песен: «Отечество наше страдает под игом твоим». 

И потом, когда ссылку заменили службой на Кавказе, Одоевский играл с огнём. Так вышло, что в тот момент, когда декабристы оказались в Ставрополе, туда же прибыл император. Тот самый Николай I, который отправил их на каторгу. Дело было ночью. Вот что вспоминает об этом событии поэт и переводчик Николай Сатин: «Государь приехал, послышалось отдалённое «ура». Мы вышли на балкон – окружённая смоляными факелами, двигалась тёмная масса. – Господа! – громко закричал Одоевский. – Смотрите, ведь это похоже на похороны! Ах, если бы мы подоспели! – И, выпивая залпом бокал, прокричал по-латыни…»

Что именно прокричал Одоевский – Сатин не уточняет. Но, судя по всему, что-то насчёт цареубийства, поскольку с балкона его утащили силком со словами: «Сумасшедший, что вы делаете! Вас могут услышать, и тогда беда!» На что получили роскошный издевательский ответ: «Да там всё равно никто не знает по-латыни!»

Потомок древнего рода одной из ветвей князей Черниговских, Рюрикович по крови, князь Александр Одоевский будто бы целенаправленно дразнил худородного по сравнению с ним царя Николая Романова. Но на самом деле он дразнил судьбу, постоянно пробуя её на прочность. И одно время казалось, что та его наказала. 

Он участвовал в высадке десанта в устье реки Туапсе. Строил форт Лазаревский. И умер там от малярийной лихорадки. Несколько месяцев спустя отряд горцев взял форт, устроил страшную резню и разрушил могилы. В том числе, могилу Одоевского. Счёт один-ноль в пользу судьбы.

Но вот что пишет декабрист Андрей Розен: «Согласно другому преданию, между дикими горцами был начальником офицер, бывший прежде в русской службе и знавший лично Одоевского. Он удержал неистовых врагов, которые почтили могилу Одоевского, узнав, чей прах в ней покоится». И тогда уже выходит, что неистовый князь умудрился даже после смерти сравнять счёт с судьбой. А это почти то же самое, что выигрыш.

 

Оставить комментарий
Вход
Комментарии (0)

  1. Пока никто не оставил здесь свой комментарий. Станьте первым.


Все комментарии Оставить свой комментарий

Актуальные вопросы

  1. Что такое интифада?
  2. Куда идет российский газ из хаба в Австрии, где произошло ЧП?
  3. Из-за чего случился конфликт вокруг программы Comedy Woman?



Какая система оценок в школе самая правильная?

Самое интересное в регионах


Новое на AIF.ru