aif.ru counter
Владимир Губарев 6738

Зона отчуждения. Трагедия в Чернобыле изменила судьбу всего человечества

Ночь на 26 апреля 1986 г. стала очередным рубежом, разделившим жизнь человечества на «до» и «после». До и после аварии на Чернобыльской АЭС.

Вертолеты ведут дезактивацию зданий Чернобыльской атомной электростанции после аварии.
Вертолеты ведут дезактивацию зданий Чернобыльской атомной электростанции после аварии. © / Игорь Костин / РИА Новости

Писатель, журналист, лауреат Госпремии СССР Владимир Губарев:

Мне снятся странные сны. Сначала появляется свеча. Воск растекается по карте Европы, постепенно заполняя все уголки — от Урала до Лиссабона. Это афиша моего спектакля в Финляндии. Рисовала молодая художница. Странно, как остро она прочувствовала всё, что происходило в Чернобыле. Впрочем, разве можно измерять глубину боли, когда она бесконечна?!

А потом проявляются лица моих друзей. Некоторых (точнее — большинства) уже нет с нами. Но они всегда рядом. Кто был там, тот поймёт меня.

Воспоминания столь яркие и объёмные, что мне кажется: всё случилось вчера, хотя прошло уже 33 года.

Главный ликвидатор

Почему «главный»? Да потому что именно он сообщил «на самый верх» о случившемся на Чернобыльской АЭС, потом сразу же вылетел на место катастрофы, работал там дольше всех, вернулся в Москву только после того, как «официально» ликвидация аварии была завершена.

Это был очень близкий мне человек — Евгений Игнатенко.

Я многое знал о нём. О его службе в атомном ведомстве страны, о тех энергоблоках, которые он вводил в строй, о его добрых отношениях с сотнями коллег, о его самоотверженности в тяжкие чернобыльские будни.

Оказалось, я ошибался. И спустя десятилетия мне открываются новые, фантастические факты его биографии. Во время многочисленных наших бесед он никогда о них не упоминал.

Впрочем, всё по порядку.

Из воспоминаний Е. Игнатенко: «Звонок телефона разбудил меня примерно в 3 часа ночи 26 апреля. Оперативный диспетчер нашего объединения Валентина Водолажская сообщила мне кодом, что на блоке № 4 Чернобыльской АЭС авария, обозначила её тип. Я попросил её более понятно обозначить тип аварии. Ответ был: «Пожар в аппаратном и турбинном отделениях, с радиационными и ядерными последствиями». Ещё до конца не проснувшись, но уже начиная шутить, я спросил: «Не много ли всего сразу вместе для одного блока?» Она ответила: «Дело серьёзное. Немедленно выезжайте!»

Через несколько минут Игнатенко был в своём рабочем кабинете «Союзатомэнерго», откуда по спецсвязи связался с директором АЭС. Тот успокоил: мол, был пожар на 4-м блоке, но уже погашен. Евгений Иванович подготовил короткую записку в министерство, правительство и ЦК партии, в которой сообщил эту «успокаивающую» информацию. А через пару часов горько пожалел о том, что доверился директору АЭС.

«В 10 утра вылетели из Москвы. Разворачиваясь для посадки на аэродроме „Жуляны“, мы довольно низко прошли над Чернобыльской АЭС. Хорошо был виден повреждённый 4-й блок, из центра реакторного отделения которого поднимался столб светлого дыма, горения видно не было. Дым был лёгким и белёсым. Я тогда воспринял его как остатки тления кабеля и других изделий, которые могли быть в зоне аварии. Мне ещё не верилось, что реактор блока разрушен до такой степени, что может гореть его внутренняя часть — графит. Мы переоделись в санпропускнике, взяли с собой представителя службы дозконтроля, экипированного необходимой аппаратурой, получили армейские дозиметры со шкалой до 50 рентген и направились на четвёртый блок. Дозиметрист всё время предупреждал нас об опасности. Здесь я впервые почувствовал воздействие больших полей гамма-излучения. Оно выражается в каком-то давлении на глаза и ощущении лёгкого свиста в голове, наподобие сквозняка. Эти ощущения, показания дозиметра и увиденное во дворе окончательно убедили меня в реальности случившегося, в том, что мы имеем дело с небывалой, или, как принято говорить о них по-научному, „гипотетической аварией“. „Русский мужик пока не пощупает — не поверит“. Я убедился своими глазами и полученной дозой».

Зона беды

Через пару дней хаос, возникший сразу после аварии, начал приобретать некие формы работ по ликвидации. Всех нас волновал вопрос: будет ли новый взрыв, который «расширит» 30-километровую зону беды в 5 раз? Если раскалённая масса топлива, образовавшаяся в 4-м блоке, опустится вниз, в бассейн-барботёр, где находится вода, то новый взрыв накроет радиацией не только Чернобыль, но и жителей Киева, Чернигова, Житомира, деревни и посёлки в округе до 150 км.

Но сколько воды там? На это ответить никто не мог. Более того, не было даже плана помещений нижней части реакторного зала! К счастью, удалось найти план блока Смоленской АЭС.

Группа специалистов, возглавляемая профессорами Е. Игнатенко и Э. Сааковым, ушла в кромешную тьму. Помещения были залиты радиоактивной водой, которой поначалу пытались «погасить ядерное пламя реактора». Мощные насосы откачивали её, но она убывала медленно. Наконец удалось открыть заслонку и посмотреть внутрь бассейна. Оказалось, что воды там совсем немного.

Путь назад был столь же долог и труден. Но они возвращались с радостной вестью — большого взрыва не будет, даже если раскалённое топливо реактора прорвётся вниз. В Москве эту информацию ждал в своём кабинете Н. Рыжков, а в чернобыльском штабе И. Силаев и вся правительственная комиссия. Эдуард Сааков строил Армянскую атомную станцию, был там главным инженером, а потом возглавлял всю ремонтную службу атомщиков. Мы подружились в Чернобыле, потом несколько лет не виделись и встретились случайно в самолёте по дороге в Пекин. Оказывается, он принимал участие в строительстве там АЭС, а ещё в Индии и Иране. Я поинтересовался у него: «Силаев обещал всех наградить, даже хотел представить к званию Героев. Сделал это или забыл?»

В ответ Эдуард улыбнулся:

— Тогда было не до наград! Да и не нужны они были нам, потому что речь шла о жизни и смерти. А мы выполняли свой долг, вот и всё.

Игнатенко тоже не упоминал об этом эпизоде, считая его обыденностью.

Евгений Иванович Игнатенко, один из тех людей в Чернобыле, которому суждено было стать легендарным. Он единственный пробыл здесь целых 3 года! Напоминаю: посылали в Чернобыль тогда на 2 недели. За это время в первые месяцы аварии человек успевал набрать «боевые рентгены», то есть максимум того, что разрешали врачи. Менялись председатели и члены госкомиссий, приезжали новые дежурные смены, уводились из «зоны» измотанные воинские части, уехали даже строители саркофага. И лишь Евгений Игнатенко оставался в Чернобыле.

Однажды я спросил его: «Почему?»

Он ответил:

— Сначала председатель Правительственной комиссии, а затем в Москве сказали, что меня заменить некем: мол, «маршалы должны воевать до последнего солдата». Я понимал, что могу сделать в Чернобыле то, что другим не под силу. И пока мог, пока был нужен, я оставался там. Там прошла целая жизнь. Во-первых, три блока были пущены. Во-вторых, я был председателем комиссии по приёмке саркофага. Ну и масса других дел, которые требовали быстрых решений и накладывали высочайшую ответственность. К примеру, два моста построили. Немцы их во время войны взорвали, они так и лежали в развалинах. И только во время Чернобыля их восстановили. 4 января 1987-го мы срубили первую сосну, а 22 декабря в Славутиче уже сдали 2000 квартир, по сути, город построили. Конечно, это не пуск атомного блока, но сил, нервов и знаний требовалось немало.

Тайна «Защиты»

На станции был полный хаос. По коридорам сновали какие-то люди, несли куда-то ящики с бумагами. Физики из Москвы (попадались знакомые лица) тащили кабели — сказали: для особых измерений. Кругом грязь, что для атомной станции недопустимо. В кабинете директора на столе увидел полупустые бутылки кефира, остатки бутербродов. Окна были прикрыты металлическими листами — защита от радиации.

В этом хаосе найти кого-то, способного рассказать о ситуации, было невозможно, и я решил вернуться в Чернобыль, чтобы попытаться пробиться к председателю Госкомиссии.

У штаба увидел автомобиль. В нём трое в белоснежных специальных костюмах. Один из них — Леонид Андреевич Ильин, директор Института биофизики. Сразу стало спокойнее — раз Ильин здесь, значит, по крайней мере, по медицине всё станет понятным и чётким.

Звезда Героя, медаль лауреата Ленинской премии, множество иных знаков отличия — всё это Леонид Андреевич заслужил за защиту человека от радиации.

Информация о его исследованиях и работах его коллег в Институте биофизики напоминает серию сюжетов для детективных и приключенческих романов. Попытаюсь их передать вкратце, словами самого академика Ильина:

«Создание в США в 1950–1960-х гг. высокоэффективного протектора становилось государственной тайной. На сообщение об открытии (если в этом возникла необходимость) имели право только два человека: президент США и начальник военно-медицинской службы Вооружённых сил.

У нас исследования в области создания радиопротекторов и средств лечения острой лучевой болезни координировались специальной межведомственной проблемной комиссией, в состав которой наряду с гражданскими учёными входили специалисты из Министерства обороны. Более 20 лет я возглавлял эту комиссию. Экспериментальные работы над препаратом Б были начаты в 1972 г. А в июле 1975 г. препарат Б был принят на снабжение всех атомных производств СССР. У нас сохранился документ: накладная от 27 августа 1985 г., из которой следует, что препарат Б серии 10585 был направлен из Института биофизики на Чернобыльскую атомную станцию. Впоследствии подтвердилось, что в момент аварии препарат Б в количестве 100 доз действительно был в распоряжении медицинской службы Чернобыльской АЭС».

Промышленное производство этого препарата было поручено предприятию, что находится неподалёку от Киева. Но оно так и не было налажено за те несколько лет, что оставалось до чернобыльской трагедии, потому-то на АЭС было всего 100 доз. В первые часы аварии ими так и не воспользовались. А ведь многие из тех, кто погиб в московской клинике в конце мая, могли остаться в живых!

В Чернобыле препарат Б подтвердил свою эффективность. Его получали лётчики, которые вели вертолёты к реактору, ликвидаторы, работавшие по очистке крыши машинного зала, где уровни радиации были запредельные. Он спас десятки людей, которые вынуждены были идти в «атомный ад», чтобы локализовать аварию.

— Наука была полностью подготовлена к этой аварии, — говорит академик Л. А. Ильин. — Иное дело — властные структуры. Но, несмотря на режим секретности, сопровождавший работы в Чернобыле, среди специалистов-медиков был налажен взаимный обмен информацией. Мы тесно взаимодействовали со службами агропромышленного комплекса и Госгидромета, другими ведомствами. Чернобыльская авария лишний раз подтвердила необходимость заблаговременного обеспечения населения, проживающего рядом с атомными объектами, простыми и доступными средствами индивидуальной защиты и профилактики на случай радиационной аварии. У нас подобные средства разработаны, апробированы и рекомендованы к производству. Мы создали специальные аптечки и для населения, и для профессионалов, в состав которых, в частности, входит препарат Б. Однако до сих пор выпуск их не налажен — власти так и не могут определиться, кто должен их выпускать и финансировать.

Кстати
«В результате радиационного воздействия на людей, находившихся в момент аварии на промышленной площадке АЭС, острая лучевая болезнь возникла у 134 человек. Почти у одной трети пострадавших заболевание было тяжёлой и крайне тяжёлой степени тяжести. 28 погибших — больные, которые подверглись общему внешнему или комбинированному облучению. Учёные и лечащие врачи сделали всё от них зависящее, чтобы облегчить их страдания. Нашим медикам удалось спасти жизнь нескольких пациентов с тяжёлыми формами острой лучевой болезни. В частности, одного больного, облучённого в абсолютно смертельной дозе».

Схватка науки с властью

Сразу после майских праздников в городе началась паника. На вокзале штурмовали поезда, в аэропорту у касс толпились сотни людей — за билет в любой город переплачивали десятикратно: лишь бы улететь. Прошёл слух, что радиоактивное облако двинулось в сторону города и через несколько дней накроет его. Беспокойство горожан возникло после того, как стало известно, что дети начальников в срочном порядке уезжают из города. По городу поползли слухи о приближающейся беде.

6 мая в Чернобыль позвонил Николай Рыжков:

— Почему Щербицкий ничего нам не докладывает? Чем они там занимаются? Центру непонятна позиция руководства. Действительно ли в Киеве такая радиация, что нужно решать вопрос об эвакуации города?

Академик Ильин заверил его, что опасности нет. Более того, уровень радиации в Киеве постепенно снижается по сравнению с тем, что было 30 апреля — 2 мая.

— Мы недовольны позицией и растерянностью украинского руководства, — сказал Рыжков.

Так началась эпопея, которая войдёт в историю Чернобыля как «схватка академиков с властью».

Утром 7 мая академик Ильин был на площадке АЭС. Здесь его нашёл посыльный, сказал, что поступил приказ немедленно вылететь в Киев. Учёному не позволили даже переодеться: в белом лавсановом костюме, с респиратором и дозиметром на груди он был доставлен в Киев на заседание Политбюро.

Щербицкий потребовал, чтобы Ильин доложил в Москву: обстановка в Киеве спокойная, паники нет. Ильин возразил: мол, он занимается медицинскими проблемами в 30-километровой зоне и на АЭС, а не в Киеве.

Щербицкий понял, что спорить с учёным бесполезно, а потому сменил тему разговора:

— Мы хотим вывезти школьников на каникулы из Киева раньше, чем обычно. Ваше мнение?

— А как быть с детьми Житомира и Чернигова, других городов и посёлков, где радиационная обстановка отнюдь не лучше, чем в Киеве? — возразил Ильин.

— Речь идёт именно о Киеве, — настаивал Щербицкий.

Академик Ильин понял, что руководители республики ищут оправдания своим действиям и очень хотят «прикрыться» наукой.

В это время в кабинет вошёл Ю. А. Израэль. Его тоже срочно разыскали в Чернобыле и привезли на заседание.

Юрий Антониевич часто рассказывал об этом эпизоде, который ярко характеризует события тех чернобыльских дней. Впрочем, не только их.

Итак, из моих бесед с академиком Израэлем:

— Что невозможно забыть из первых дней?

— Как уезжали старые люди. 4 мая была Пасха. Эвакуировали деревни. Сидели старушечки в платках, с узелками. Им было разрешено взять лишь один узелок. Они уезжали навсегда. Домики стояли аккуратненькие, ухоженные. Цвели каштаны. Это было самое печальное, что я видел тогда. Было видно, как уходила жизнь из Чернобыля.

— Помните, 4 и 5 мая была критическая ситуация: эвакуировать Киев или не эвакуировать?

— Как ни парадоксально, но напрямую с происходящими событиями на АЭС это было не связано...

Нажимите для увеличения
Нажимите для увеличения

Академик Велихов считал, что раскалённая активная зона реактора прожжёт бетон и попадёт в воду, что находилась под реактором. В этом случае произойдёт мощный взрыв, и в зону поражения попадёт Киев. Но в руководстве республики сложилось представление, что город вообще нужно эвакуировать: мол, дозы радиации слишком велики. Большинство руководящих работников уже вывезли своих родственников, а потому, возможно, попытались именно таким образом оправдать свои действия.

Обстановка была сложная. 7 мая состоялось заседание Политбюро ЦК Компартии Украины. На заседание были вызваны академик Ильин и я. Меня удивило, что других специалистов не было. Политбюро склонялось к тому, что эвакуация необходима. Мы с Ильиным выступили против эвакуации и представили расчёты, которые показывали, что в течение года киевляне могут получить приблизительно полбэра. А аварийная норма для населения — 10 бэр, в обычное время для работников АЭС — 5 бэр. Завязалась острая дискуссия. Первый секретарь ЦК Щербицкий сказал, что мы должны написать «Записку», где изложить свою точку зрения. Такую «Записку» мы подготовили. В ней говорилось о том, что наступает лето, детей, как обычно, следует отправить на отдых, а за продуктами установить жёсткий контроль. И главное: обо всём этом следует подробно рассказать людям, иначе возникнет ещё одна волна паники. Щербицкий взял «Записку», положил в сейф. До сих пор помню звук поворота ключа. Щербицкий сказал, что она останется в одном экземпляре и будет храниться в его сейфе.

— А дальнейшая её судьба?

— Лет десять спустя после аварии приехали ко мне японские журналисты. Я дал им интервью. И вдруг японский журналист протягивает мне «Записку». Подлинник. Тот самый, что Щербицкий положил в сейф. Я сделал с «Записки» копию, которую и отдал журналисту. Он возмутился, но никаких прав у него на этот документ не было.

— Заплатил кому-то?

— Безусловно. В общем, нелепостей вокруг Чернобыля всегда было много. Хотя, честно говоря, было обидно, когда появилось так много «чернобыльских крикунов»! Именно они однажды объявили на заседании Верховного Совета, что мы с Ильиным объявлены персонами нон грата на Украине.

— Обидно?

— Очень! Но извинений так никто не принёс«.

В 1996 г. в Вене проходила Международная конференция МАГАТЭ, посвящённая 10-летию чернобыльской катастрофы. На ней выступали учёные из многих стран мира. Но никому из россиян слово не предоставили.

На пленарном заседании я сказал, что в этом зале находятся двое учёных, благодаря которым масштабы катастрофы были минимизированы, спасены многие тысячи жизней. И назвал имена Л. А. Ильина и Ю. А. Израэля. Огромный зал встал, рукоплеща двум представителям нашей науки. Это была не только дань уважения их знаниям и величайшему авторитету, но прежде всего восхищение их мужеством.

И вместо послесловия

Каждый год в чернобыльские дни не могу не вспомнить о Валерии Алексеевиче Легасове. О наших беседах в Чернобыле и Институте атомной энергии, в университете и в клинике. Он ушёл из жизни во вторую годовщину чернобыльской трагедии. Мне Легасов оставил свои «Записки». Это стало своеобразным завещанием великого учёного и великого человека.

Одно из признаний академика Легасова — своеобразный финал Чернобыля: «Глубоко убеждён, что атомные станции — вершина достижений энергетики. Это фундамент для очередного этапа развития человеческой цивилизации. Что я имею в виду? Когда-то человеку нужен был костёр. Он думал только о тепле. Но костёр стал „инструментом“ к плавке металла. Потом каменный уголь — появились паровые машины. Использование нефти на первом этапе задумывалось как получение более дешёвого топлива, но привело это к созданию искусственных материалов, развитию авиации и космонавтики. Ядерные источники энергии — это начало нового этапа развития. Атомные электростанции не только экономически выгодны по сравнению с тепловыми, не только экологически более чистые, но они готовят базу для очередного рывка в технологии. Но мы имеем дело со сложнейшими техническими системами. Вероятность аварий на них меньше, чем у простых систем, но если что-либо случается, последствия более масштабны и ликвидируются тяжелее. Трагедия в Чернобыле — это предупреждение. Мы живём в технический век, но иногда забываем об этом».

Мне часто снятся чернобыльские сны. Они всегда чёрно-белые и никогда не бывают цветными.


Оставить комментарий
Вход
Комментарии (0)

  1. Пока никто не оставил здесь свой комментарий. Станьте первым.


Все комментарии Оставить свой комментарий

Актуальные вопросы

  1. Какие страны дают паспорта в упрощенном порядке и кто их может получить?
  2. Чего ждать от погоды после майских снегопадов?
  3. Кто станет премьер-министром Великобритании после отставки Мэй?


Самое интересное в регионах
Роскачество
САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ В СОЦСЕТЯХ